Неточные совпадения
По
стенам даже ползали не знакомые нам насекомые, не
родные клопы и тараканы, а какие-то длинные жуки со множеством ног.
Всякие попытки его изменить эту жизнь разбивались, как о каменную
стену, об ее уверенность, поддерживаемую всеми ее
родными и знакомыми, что так нужно.
Старик прослыл у духоборцев святым; со всех концов России ходили духоборцы на поклонение к нему, ценою золота покупали они к нему доступ. Старик сидел в своей келье, одетый весь в белом, — его друзья обили полотном
стены и потолок. После его смерти они выпросили дозволение схоронить его тело с
родными и торжественно пронесли его на руках от Владимира до Новгородской губернии. Одни духоборцы знают, где он схоронен; они уверены, что он при жизни имел уже дар делать чудеса и что его тело нетленно.
Всей силой наперли миршенские! Не устоять бы тут якимовским, втоптали бы их миршенцы в грязную речку, но откуда ни возьмись два брата
родных Сидор да Панкратий, сыновья якимовского кузнеца Степана Мотовилова. Наскоро стали они строить порушенную
стену, быстро расставили бойцов кого направо, кого налево, а на самой середке сами стали супротив Алеши Мокеева, что последний из хоровода ушел, — больно не хотелось ему расставаться с бедной сироткою Аннушкой.
«Так я найдëн и поднят был…
Ты остальное знаешь сам.
Я кончил. Верь моим словам
Или не верь, мне всё равно.
Меня печалит лишь одно:
Мой труп холодный и немой
Не будет тлеть в земле
родной,
И повесть горьких мук моих
Не призовет меж
стен глухих
Вниманье скорбное ничье
На имя темное мое.
Долго, долго ехали мы, пока не сверкнул маленький, но такой радостный, вечно
родной фонарь у ворот больницы. Он мигал, таял, вспыхивал и опять пропадал и манил к себе. И при взгляде на него несколько полегчало в одинокой душе, и когда фонарь уже прочно утвердился перед моими глазами, когда он рос и приближался, когда
стены больницы превратились из черных в беловатые, я, въезжая в ворота, уже говорил самому себе так...
— Батюшка! Семен Яковлевич! — раздался вдруг горестный, но резкий до того, что трудно было и ожидать, голос убогой дамы, которую наши оттерли к
стене. — Целый час,
родной, благодати ожидаю. Изреки ты мне, рассуди меня, сироту.
Чинно стоявший народ,
родные лица, согласное пение, запах ладану, длинные косые лучи от окон, самая темнота
стен и сводов — все говорило его сердцу.
Водопьянов с неожиданною важностью кивнул ему головой и отвечал: — «да; мы это рассмотрим; — вы будьте покойны, рассмотрим». Так говорил долго тот, кого я назвал Поталеевым. Он умер… он приходил ко мне раз… таким черным зверем… Первый раз он пришел ко мне в сумерки… и плакал, и стонал… Я одобряю, что вы отдали его состоянье его
родным… большим дворянам… Им много нужно… Да вон видите… по
стенам… сколько их… Вон старушка, зачем у нее два носа… у нее было две совести…
Как часто в такие минуты он мысленно переносился в эту теплую, освещенную мягким светом висячей лампы, уютную, хорошо знакомую ему столовую с большими старинными часами на
стене, с несколькими гравюрами и старым дубовым буфетом, где все в сборе за круглым столом, на котором поет свою песенку большой пузатый самовар, и, верно, вспоминают своего
родного странника по морям.
Они открыли ворота пред нею, выпустили ее из города и долго смотрели со
стены, как она шла по
родной земле, густо насыщенной кровью, пролитой ее сыном: шла она медленно, с великим трудом отрывая ноги от этой земли, кланяясь трупам защитников города, брезгливо отталкивая ногою поломанное оружие, — матери ненавидят оружие нападения, признавая только то, которым защищается жизнь.
Как ни ненавидела я Доурова, как ни презирала его, а все-таки он был теперь последней связью моей с нашим домом, с
родным Гори, с дорогими и близкими людьми, например, Людой и князем Андро, которых я горячо любила. Последняя связь с прошлым исчезала и со мной оставались лишь эти чернеющие во мраке
стены и неведомые люди в этих
стенах…
Тем, кто знаком с предчувствиями, я могу сказать, что у меня были самые гадкие предчувствия, и они усилились еще более, когда перед нами отворилась дверь в залу и от
стены, у которой стояло бабушкино кресло и сидело несколько
родных и сторонних особ, отделилась навстречу нам фигура Мани, беленькая и легонькая, как морская пена.
— Честь тебе и слава! — отвечала Марфа. — Все равно умереть: со
стены ли
родной скатится голова твоя и отлетит рука, поднимающая меч на врага, или смерть застанет притаившегося… Имя твое останется незапятнанным черным пятном позора на скрижалях вечности… А посадники наши, уж я вижу, робко озираются, как будто бы ищут безопасного места, где бы скрыть себя и похоронить свою честь…
Как вернуться в институтские
стены и наслаждаться удобствами, комфортом и радостями ранней юности, когда
родной её сердцу народ, a с ним и все её близкие терпят лютые невзгоды, переживая все ужасы войны?..
«Мамочка! — рыдало что-то внутри меня. — За что, за что? Ты не слышишь,
родная, свою девочку, не знаешь, как ее обидели! И кто же? Самая близкая, самая любимая душа в этих
стенах! Ты бы не обидела, ты не обидела ни разу меня, дорогая, далекая, милая!»
Так выдумка и не удалась, а половины Служней слободы как не бывало. Мужики-слобожане во всем завиняли неистового инока Гермогена, который недавно еще с ними вместе пил и ел, а тут не пожалел
родного гнезда. Выискались охотники, которые выслеживали Гермогена, когда он показывался на
стене, и стреляли по нем, но инок точно был заколдован.
Жилая комната купеческого дома, представляющая и семейную столовую, и кабинет хозяина, в ней же принимают и гостей запросто, то есть
родных и близких знакомых; направо (от актеров) небольшой письменный стол, перед ним кресло, далее железный денежный сундук-шкаф, вделанный в
стену; в углу дверь в спальню; с левой стороны диван, перед ним круглый обеденный стол, покрытый цветной салфеткой, и несколько кресел; далее большая горка с серебром и фарфором; в углу дверь в парадные комнаты; в глубине дверь в переднюю; с правой стороны большой комод, с левой — буфет; вся мебель хотя не модная, но массивная, хорошей работы.
— «Я уж сказал тебе, — возразил он, — что ты моя
родная мать, а это сестра моя, и потому прошу объяснить мне, что это висит на
стене?» — «Это сааз, сааз», — отвечала старуха сердито, не веря ему.
Митя (один). Эка тоска, Господи!.. На улице праздник, у всякого в доме праздник, а ты сиди в четырех
стенах!.. Всем-то я чужой, ни
родных, ни знакомых!.. А тут еще… Ах, да ну! сесть лучше за дело, авось тоска пройдет. (Садится к конторке и задумывается, потом запевает.)
От родины далеко,
Без помощи, среди чужих людей
Я встречу смерть. Прощайте, золотые
Мечты мои! Хотелось бы пожить
И выслужить себе и честь и место
Почетное. Обзавестись хозяйкой
Любимою, любить ее, как душу,
Семью завесть и вынянчить детей.
Да не дал Бог — судьба не то судила,
Судила мне лежать в земле сырой,
Похоронить и молодость и силу
Вдали от
стен родного пепелища!
В глазах темно, то ночь ли наступает,
Иль смерть идет, не знаю.
Теперь
родных ножон, избитых на войне,
Лишен героя спутник бедный;
Игрушкой золотой он блещет на
стене —
Увы, бесславный и безвредный!
Две-три семьи как тени бродят
Средь голых
стен; но дороги
Для них
родные очаги,
И храм отцов, от моха чёрный,
Над коим плавные круги,
Паря, чертит орёл нагорный…